Below are the 20 most recent journal entries recorded in Игорь's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Thursday, January 14th, 2010
11:48 pm	Ламца-Дрица-Гоп-ЦаЦа! Сегодня часов около 12 дня позвонила методист из ЦДДЮТ-а, где я пытаюсь школьников обучать экологии, и.... Сказала, что есть распоряжение от начальства: узнать, проживают ли дети по прежним адресам, пойдут ли их родители голосовать, и(!) при возможости(!) сказать, что голосовать надо за "Единую Россию", потому что она наведет порядок...... ............................................................................. Первыми вспоминаются не лучшие образцы Российской словесности.................... ................................................. А потом становится непонятным, зачем им все это надо? ЕР и так ведь всем партиям партия, и "у них все есть"? Зачем нужно такое дубовое использование административного ресурса? Что это? Разлом на линии М-П? Или "верхи не могут, низы не хотят". Тогда что? "...свобода нас встретит радостно у входа"? В общем, навстречу утренней "Авроре". (11 Comments |Comment on this)
Monday, December 14th, 2009
10:38 am	Пентархия (вопросы к специалистам) Вот здесь: http://mondios.livejournal.com/18403.html идет (или шла) довольно длинная и немного путанная дискуссия, начавшаяся с темы Римской церкви, и затем коснувшаяся ряда попутных вопросов. Наиболее интересным и принципиальным из них мне показался вопрос о Пентархии. Как я понимаю (если понимаю правильно), принцип Пентархии рассматривается автором журнала, как один из базовых и неизменных экклесиологических принципов, а значение Пентархии сравнивается со значением Вселенских соборов. Из этого в свою очередь выводятся столь же принципиальные следствия: 1) о невозможности отпадения в ересь разом всех пяти кафедр Пентархии; 2) о требовании обязательного замещения епископа-еретика на любой из кафедр Пентархии. Из следствия 2) выводится следствие 3) Если православная церковь не поставила в Рим православного епископа, то нынешний епископ Рима (папа Римский) автоматически считается "больным" членом Церкви. (Видимо "больным" римским епископом). Эта позиция вызывает у меня ряд вопросов: 1) Пентархия возникла не одновременно с Церковью. Было время, когда Пентархии не было, но Церковь была. Не означает ли это, что существование Церкви без Пентархии возможно, и Пентархия не может быть неизменным эклессиологическим принципом? --------------------- (Сравнение с догматами Вселенских соборов здесь, по-моему, не работает. Догматы соборов давали новые описания Воплощенного Христа, который существовал и не менялся. Пентархия же именно возникла в истории спустя 5 веков после Церкви. 2) Какие каноны и каких соборов назвали Пентархию именно базовым принципом для Церкви? Известные мне каноны устанавливают иерархию среди кафедр, но не провозглашают существование этой структуры в неизменном виде во веки веков. Почему нельзя понять каноны так, что они устанавливают принцип иерархии, конкретное воплощение которого может меняться в истории? (Если не ошибаюсь, в Московском патриархате господствует именно эта т. зр.) 3) В канонах не менее (и даже более), чем о Пентархии, говорится о православном императоре. Но из этого не делается вывод о невозможности существования Церкви без императора, или о вечном существовании императорской власти. Или делается? 4) Если Пентархия действительно принципиально важна, почему в Православной Церкви терпимо многовековое выпадение Римского епископа из общения 5 патриархатов. Почему не собирается вселенский собор с целью соединения с Римским епископом или его немедленного замещения? Что делалось в течение 1000 лет разрыва для восстановления Пентархии? . . . . . . . . . . . . . . . . . Был бы рад прочитать ответы от тех, кто знаком со святоотеческой позицией по этому вопросу (и не гнушается словесным общением с....) (6 Comments |Comment on this)
Thursday, October 22nd, 2009
5:51 pm	Конечно бирюльки.... но, все таки.... Олимпийский огонь для ХХI зимних Олимпийских игр-2010 в Ванкувере был зажжен во время традиционной торжественной церемонии в Древней Олимпии.... Огонь был зажжен во время театрализованного представления, в котором участвовала группа "жриц", исполнивших обряд, созданный на основе древних традиций с привнесением современных элементов. Верховная жрица - одетая в античную тунику и сандалии известная греческая актриса и танцовщица Мария Нафплиоту - выйдя из руин храма Геры в окружении других жриц, произнесла молитву богам Аполлону и Зевсу с просьбой послать на землю священный Олимпийский огонь.... "Пусть настанет священная тишина, - воскликнула Мария Нафплиоту. - Пусть умолкнут небо, земля, море и ветра. Пусть умолкнут горы и крики птиц, ибо нас будет сопровождать Фивос, бог, приносящий огонь. Аполлон, бог солнца и идеи света, пошли нам свои лучи и зажги священный факел для гостеприимного города Ванкувера. А ты, Зевс, дай мир всем народам на земле и увенчай венками победителей священного состязания!". http://www.itar-tass.com/level2.html?NewsID=14458664 ----------------------------------------------------------------------------------- ...И никто, кроме орла Остроглаза, не заметил, какое лицо было у тархана Ришды. Остроглаз понял, что тархан удивлен и испуган не меньше, чем все остальные. «Так бывает со всяким, — подумал Остроглаз, — кто вызывает богов, в которых не верит. Что с ним будет, когда они действительно придут?» К. Льюис. Хроники Нарнии. Последняя битва. (1 Comment |Comment on this)
Tuesday, September 29th, 2009
12:01 pm	Мы победим! http://community.livejournal.com/ripc/25321.html?mode=reply (1 Comment |Comment on this)
11:22 am	О Церкви-матери (эмоционально и пафосно). Один из аргументов, который приходится слышать в весьма традиционных дискуссиях, это-- аргумент о Церкви-матери. То есть, что мать может пить, может бить, может быть нищенкой или блудницей, но мать не предают.... Согласен на все 100%. Но в детстве читали мне весьма премудрую сказку "Волк и семеро козлят". И поучает нас эта сказка таковой премудрости: Не всякий, говорящий нам: "Козлятушки-ребятушки" -- на самом деле наша мама. И не всякий, у кого лапка белая, и голосок тонок.... Мать выявляется по куда более существенным признакам. Так вот. Говоря о Церкви. Тем самым, существенным признаком своей Матери-Церкви я вижу православную веру! Ту самую веру, которую исповедовали святые. Ради которой они жили и умирали, и которую передали нам. Поэтому я и узнал в ИПЦ Церковь-Мать. И поэтому терплю склочных архиереев, неблагочестивых мирян, невежественных бабушек, ленивых прихожан... Всех тех, что в свою очередь терпят меня. Потому что мать может быть некрасивой, и мать не предают! (Если это мать, а не серый волк). (10 Comments |Comment on this)
10:40 am	Старый мудрый Борхес.... о том самом... Хорхе Луис Борхес История воина и пленницы На странице 278 книги "Поэзия" (Бари, 1942) Кроче, излагая латинский текст историка Петра Диакона, рассказывает о судьбе Дроктулфта и приводит посвященную ему эпитафию; и то и другое меня необычайно взволновало, и позже я понял почему. Дроктулфт был воином-лангобардом, который во время осады Равенны бросил своих и умер, защищая город, против которого перед этим сражался. Равеннцы похоронили его в одном из своих храмов, а в эпитафии на могильной плите запечатлели свою благодарность (contempsit caros, dum nos amat ille, parentes1 [Нас возлюбив, презрел родных по крови (лат.)]) и своеобразное противоречие между зверским обликом этого варвара и его простодушием и добротой: Terribilis visu facies mente benignus, Longaque robusto pectores barba fuit! [Ужасен видом, но душою благонравен, Густою бородой вся грудь покрыта! (лат.)] Такова история жизни Дроктулфта-варвара, который умер, защищая Рим, - или, вернее, та часть истории, которую сумел извлечь из забвения Петр Диакон. Я даже не знаю точно, когда это произошло: то ли в середине VI века, когда лангобарды разоряли равнины Италии; то ли в VIII веке, незадолго до падения Равенны. Представим себе (поскольку это не исторический трактат) первое. Представим себе, sub specie aetemitatis [С точки зрения вечности (лат.)], Дроктулфта, но не Дроктулфта-личность, который, без сомнения, был единственным в своем роде и непостижимым (ибо всякая личность в своем роде единственная и непостижимая) , но Дроктулфта как типического представителя его племени, такого, каким он, как и многие другие, стал благодаря традиции, которая творится забвением и памятью. От берегов Дуная и Эльбы через мрачные леса и болота война привела его в Италию, и, может быть, он даже не знал, что идет на Юг, и, может быть, даже не ведал, что воюет против римской славы. Возможно, он исповедовал арианство, которое зиждется на том, что слава Сына есть отражение славы Отца, но вернее вообразить его поклонником Земли, Геи, изображение которой, заботливо укутанный идол, блуждало вместе с ним по дорогам на повозке, запряженной быками; или, может быть, почитателем богов войны, богов-громовержцев, грубо вытесанных деревянных богов, облаченных в тканые одежды и увешанных монетками и браслетами. Он пришел из непроходимых лесов, царства кабана и зубра; он был белокож, отважен, простодушен, жесток и безраздельно предан своему вожаку и своему племени, а не Вселенной. Война приводит его к Равенне, и там он видит такое, чего никогда не видел — во всяком случае, не видел в такой полноте. Он видит светлый день и кипарисы, он видит мрамор. Он видит множество различных вещей, но вещи эти он видит в сочетании, а не в беспорядке; он видит город, единый организм из статуй, храмов, садов, жилищ, амфитеатров, вазонов, капителей, из просторных, правильной формы площадей. Ни одно из этих творений человеческих рук, я знаю, не поразило его своей красотой -они подействовали на него так, как подействовал бы на нас с вами сложный механизм, назначения которого мы не знаем, но в чьем сотворении угадывается участие бессмертного L разума. Возможно, ему достаточно было увидеть одну только арку с непонятной надписью на вечной латыни. Его вдруг ослепляет и словно делает другим это откровение - Город. Он понимает, что готов быть в нем последним псом или несмышленым ребенком, он знает, что никогда даже не подступится к его постижению, но понимает, что город этот стоит больше, чем все его боги и вера, которой он присягал, и все до единого болота его Германии. Дроктулфт бросает своих и идет сражаться за Равенну. Он умирает, и на его могильной плите выбивают слова, которых он бы, наверное, и не понял: Contempsit caros, dum nos amat ille, parentes Hanc patriam reputans esse, Ravenna suam. [Нас возлюбив, презрел родных по крови Отчизною своей назвал Равенну (лат.)] Он не был предателем, предатели не вдохновляют на проникновенные эпитафии; он пережил озарение, он обратился в иную веру. Через несколько поколений те самые лангобарды, что винили перебежчика, поступили как он: стали итальянцами, ломбардцами, и может быть даже, один из его родичей по крови - Альдигер - положил начало роду, который позднее дал жизнь Алигьери... Множество догадок можно строить, основываясь на поступке Дроктулфта; моя — самая скромная: и даже если она не столь достоверна как факт, то вполне достоверна как символ. История воина, прочитанная у Кроче, подействовала на меня необычайно, было такое ощущение, словно я странным образом почерпнул из нее что-то касавшееся меня лично. Мелькнула мысль о монгольских всадниках, собиравшихся превратить Китай в бескрайние пастбища и состарившихся в городах, которые некогда они намеревались разрушить; однако не это искал я в памяти. И нашел в конце концов: то был рассказ, слышанный от моей бабки-англичанки, ныне покойной. В 1872 году дед мой Борхес был начальником на Северных и Западных границах провинций Буэнос-Айрес и Сур-де-Санта-Фе. Комендатура размещалась в Хунине; за Хунином на расстоянии четырех или пяти лиг друг от друга шла цепь укреплений; а за ними лежало то, что тогда называлось Пампой и Внутренней Землей. Однажды в шутку бабка подивилась своей участи: как ее, англичанку, занесло сюда, на край света; но в ответ услышала, что она тут не единственная, и несколько месяцев спустя ей показали девушку-индеанку, которая медленно шла через площадь. На индеанке были две яркие шали; ноги ее были босы, а волосы висели светлыми прядями. Солдат позвал девушку, сказав, что с ней хочет поговорить другая англичанка. Та согласилась и вошла в комендатуру без страха, но не без опаски. На ее медно-красном, грубо размалеванном лице блекло голубели глаза того самого цвета, который англичане называют серым. Тело женщины было легким, как у оленя, а руки крепкими и костистыми. Она пришла из пустыни, из Внутренней Земли, и все ей тут было мало: и двери, и стены, и мебель. Быть может, обе женщины на мгновение почувствовали себя сестрами здесь, в этой немыслимой стране, так далеко от их любимого острова. Начала разговор моя бабка, задав какой-то вопрос; женщина отвечала с трудом, подыскивая слова и повторяя их, будто удивляясь давно забытому, старинному вкусу. Лет пятнадцать, наверное, не говорила она на родном языке, и вернуться к нему оказалось непросто. Она сказала, что родом из Йоркшира, что ее родители эмигрировали в Буэнос-Айрес и она потеряла их во время набега, что ее индейцы увели с собой и теперь она жена вожака, очень отважного, и что она родила ему двоих детей. Она говорила на примитивном английском языке, пересыпая свой рассказ арауканскими или местными, из пампы, словами, и в них проглядывала суровая и дикая жизнь: хижина из лошадиных шкур, очаг, топившийся конским навозом, пиры, на которых поедалось обугленное мясо и сырые потроха, тайные вылазки в предрассветной мгле, набеги на чужие стада, крики и вопли, разбой, несметные стада, угоняемые из поместий голыми всадниками, полигамия, грязь, колдовство. И среди этого варварства живет англичанка! Шокированная и движимая жалостью бабка ч:тала уговаривать ее не возвращаться больше туда. Поклялась, что даст ей приют, что вызволит ее детей. А та ответила, что счастлива там, и, не дожидаясь утра, вернулась к себе, в пустыню. Франсиско Борхес умрет немного спустя, во время революции 1874 года; и, быть может, только тогда моей бабке удастся уловить — как в зеркале — в судьбе той женщины, полоненной и перерожденной жестоким континентом, чудовищное отражение собственной участи... Светловолосая индеанка, приходившая все прежние годы в лавки Хунина или Форт-Лавалье за всякой всячиной и предметами "порока", после разговора с моей бабкой больше не появлялась. И все-таки они увиделись еще раз. Как-то бабка выехала на охоту; на одном ранчо, на заднем дворе, мужчина резал овцу. Словно во сне, вдруг показалась верхом на коне та индеанка. Соскочила на землю и припала к струящейся из шеи горячей овечьей крови. Не знаю, как это объяснить — то ли она уже не могла иначе, то ли это был вызов, знак. Тысяча триста лет и целое море пролегли между участью той пленницы и судьбою Дроктулфта. Но та и другая судьбы одинаково непоправимы. Варвар, который сумел постичь Равенну, и женщина-европейка, отдавшая предпочтение пустыне, могут показаться антагонистами. Однако же оба они оказались пленниками тайного порыва, порыва куда более глубокого, нежели доводы разума, и оба повиновались этому порыву, которого не сумели бы даже объяснить. Возможно, обе рассказанные мною истории, по сути, одна история. Обе стороны этой медали пред лицом бога одинаковы. (4 Comments |Comment on this)
Wednesday, August 19th, 2009
7:08 am	Как обычно... Паламитов -- с праздником Прображения Господня! Антипаламитов -- с яблочным Спасом. (4 Comments |Comment on this)
Monday, August 17th, 2009
11:58 pm	О том самом "Антихристе" Недавно посмотрел "Антихриста" фон Триера. Того, о котором все уже отсмотрелись и отписались. Не сказать, чтобы понял. То есть, сюжет абсолютно понятен с точки зрения психиатрии: ... Жена, работая "на даче" над диссертацией, переживает галюцинацию, которую истолковывает, как "плач убитых женщин". После чего в ней поселяется бредовая идея: мужчины преследуют и убивают женщин, они -- враги. С этой идеей в голове, она потихоньку немножко помучивает маленького сынишку. Потом не тормозит его на пути к окну. Не потому ли так ненасытно требует секса от мужа? (желание власти?)... После смерти сына в клинике молодой врач понимает, что с женщиной что-то не то и держит ее на таблетках. Причем, видимо добивается какой-то ремиссии, т. к. покидать клинику женщине не хочется. Но муж-психотерапевт (без медицинского образования!) забирает ее домой, и начинает лечить психотика психоанализом. Итог -- психоз развивается, бред переходит в открытую форму и... Все, что видим..... В конце можно было бы вписать обращения к начинающим психиатрам: "никогда не путайте начинающуюся шизофрению с реактивной депрессией!" И "постоянно повышайте квалификацию!" Одно но. Памятка для психиатров вполне уложилась бы в полчаса более прямолинейного текста. Автор явно задумал что-то большее. Получилось ли? О чем эти многократные переклички с Тарковским? (Не только с Зеркалом, но и с Жертвоприношением?). Прочитанные пока рецензии мало что объясняют.... .................................................. Еще подумалось, что постфрейдовская, сексуально-ориентированная культура подходит к финалу. Через доведение до противоположности. Если секс вошел в культуру, как демонстрация (символ?) свободы и наслаждения, то у фон Триера он -- однозначное проявление (символ?) безумия. Опять же, сравниваем с "Жертвоприношением" Тарковского... Но про повороты культуры -- посмотрим. (12 Comments |Comment on this)
Sunday, August 16th, 2009
7:08 pm	Борхес. снова и снова.... Хорхе Луис Борхес Злодейка Говорят (хотя слухам и трудно верить), что история эта была рассказана самим Эдуарде, младшим Нильсеном, во время бдения у гроба Кристиана, старшего брата, умершего естественной смертью в тысяча восемьсот девяносто каком-то году, в округе Морон. Но точно известно, что кто-то слышал ее от кого-то той долго не уходившей ночью, которую коротали за горьким мате, и передал Сантьяго Дабове, а он мне ее и поведал. Многие годы спустя я снова услышал ее в Турдере, там, где она приключилась. Вторая версия, несколько более подробная, в целом соответствовала рассказу Сантьяго - с некоторыми вариациями и отступлениями, что является делом обычным. Я же пишу эту историю теперь потому, что в ней как в зеркале видится, если не ошибаюсь, трагическая и ясная суть характера прежних жителей столичных окрестностей. Постараюсь точно все передать, хотя уже чувствую, что поддамся литературным соблазнам подчеркивать или расписывать ненужные частности. В Турдере их называли Нильсены. Приходский священник сказал мне, что его предшественник был удивлен, увидев в доме этих людей потрепанную Библию в черном переплете и с готическим шрифтом; на последних страницах он заметил помеченные от руки даты и имена. Это была единственная книга в доме. Беспорядочная хроника Нильсенов, сгинувшая, как сгинет все. Дом, уже не существующий, был глинобитный, с двумя патио: главным, вымощенным красной плиткой, и вторым - с земляным полом. Впрочем, мало кто там бывал. Нильсены охраняли свое одиночество. Спали в скупо обставленных комнатах на деревянных кроватях. Их отрадой были конь, сбруя, нож с коротким клинком, буйные гульбища по субботам и веселящее душу спиртное. Знаю, что были они высоки, с рыжими гривами. Дания или Ирландия, о которых они, пожалуй, не слыхивали, была в крови этих двух креолов. Округа боялась Рыжих: возможно, они убили кого-то. Однажды братья плечом к плечу дрались с полицией. Говорят, младший как-то столкнулся с Хуаном Иберрой и сумел постоять за себя, что, по мнению людей бывалых, многое значит. Были они и погонщиками, и шкуры дубили, и скот забивали, а порой и стада клеймили. Знали цену деньгам, только на крепкие напитки и в играх они не скупились. Об их сородичах никто не слыхивал, и никто не знал, откуда они сами явились. У них была упряжка быков и повозка. Обликом своим они отличались от коренных обитателей пригорода, некогда давших этому месту дерзкое имя Баламутный берег. Это и еще то, чего мы не ведаем, объясняет крепкую дружбу двух братьев. Повздорить с одним означало сделать обоих своими врагами. Нильсены были гуляки, но их любовные похождения пока ограничивались чужой подворотней или публичным домом. Поэтому было немало толков, когда Кристиан привел к себе в дом Хулиану Бургос. Он, конечно, обзавелся служанкой, но правда и то, что дарил ей красивые побрякушки и брал с собой на гулянья. На скромные гулянья соседей, где отбивать чужих девушек не было принято, а в танцах еще находили великую радость. У Хулианы были миндалевидные глаза и смуглая кожа; достаточно было взглянуть на нее, как она улыбалась в ответ. В бедном квартале, где труд и заботы иссушали женщин, она выглядела привлекательной. Эдуарде вначале всюду бывал вместе с ними. Потом вдруг отправился в Арресифес - не знаю зачем - и привез, подобрав по пути, какую-то девушку, но через несколько дней выгнал ее. Он стал более угрюм, пил один в альмасене, всех избегал. Он влюбился в женщину Кристиана. Квартал, узнавший об этом, наверное, раньше его самого, ждал со злорадством, чем кончится тайное соперничество братьев. Как-то, вернувшись поздно ночью из питейного заведения, Эдуарде увидел гнедую лошадь Кристиана, привязанную к столбу под навесом. Старший брат ждал его в патио, одетый по-праздничному. Женщина вышла и вернулась с мате в руках. Кристиан сказал Эдуарде: - Я еду один на пирушку к Фариасу. Хулиана останется. Если захочешь, пользуйся. Голос звучал властно и добро. Эдуарде застыл на месте, глядя в упор на брата, не зная, что делать. Кристиан встал, простился с Эдуарде, даже не взглянув на Хулиану - она была вещью, - сел на лошадь и удалился неспешным галопом. С той самой ночи они делили ее. Никто толком не знает, как протекала их жизнь в этом постыдном союзе, нарушавшем благопристойный быт пригорода. Все шло гладко недели три, но долго так не могло продолжаться. Братья не произносили имени Хулианы, даже окликая ее, но искали - и находили - поводы для размолвок. Если шел спор о продаже каких-то шкур, спор был совсем не о шкурах. Кристиан всегда повышал голос, а Эдуарде отмалчивался. Волей-неволей они ревновали друг друга. Жестокие нравы предместий не позволяли мужчине признаваться, даже себе самому, что женщина может в нем вызвать что-то иное, чем просто желание обладать ею, а они оба влюбились. И это известным образом их унижало. Как-то вечером на площади Ломас Эдуарде встретил Хуана Иберру, и тот поздравил его с красоткой, которую ему удалось отбить. Думаю, именно тогда Эдуарде его и отделал. Никто при нем не мог насмехаться над Кристианом. Женщина служила обоим с животной покорностью, но не могла скрыть того, что отдает предпочтение младшему, который не отверг своей доли, но и не первым завел этот порядок в доме. Однажды Хулиане велели поставить два стула в главном патио и не появляться там - братьям надо было поговорить. Она долго ждала конца разговора и прилегла отдохнуть на время сиесты, но ее скоро окликнули. И приказали сложить в мешок все ее вещи, даже стеклянные четки и крестик, оставленный матерью. Без всяких объяснений ее усадили в повозку и отправились в путь, безмолвный и тягостный. Дождь испортил дорогу, и только к пяти утра они добрались до Морона. Там они продали ее хозяйке публичного дома. Сделку заключили на месте, Кристиан взял деньги и половину отдал младшему брату. В Турдере Нильсены, выбравшись наконец из трясины любви (становившейся их погибелью), пожелали вернуться к своей прежней жизни мужчин в окружении мужчин. И снова принялись за драки, попойки и ссоры. Может быть, иной раз они и верили в свое спасение, но нередко бывали - каждый по своим делам - в неоправданных или вполне оправданных отлучках. Незадолго до Нового года младший сказал, что ему надо в Буэнос-Айрес. А Кристиан отправился в Морон, и под навесом достопамятного дома увидел солового коня Эдуарде. Вошел. Там сидел младший брат, ожидая очереди. Видимо, Кристиан сказал ему: - Если так будет впредь, мы загоним коней. Лучше пусть она будет у нас под рукой. Поговорив с хозяйкой, вытащил из-за пояса деньги, и братья забрали ее с собой. Хулиана поехала с Кристианом. Эдуарде пришпорил солового, чтобы на них не смотреть. Все вернулись к тому, о чем уже говорилось. Мерзкое решение проблемы не послужило выходом, оба унизились до взаимного обмана. Каин бродил совсем рядом, но привязанность братьев Нильсен друг к другу была велика - кто знает, какие трудности и опасности они одолели вместе! - и отныне оба предпочитали вымещать свою злость на других. На чужих, на собаках, на Хулиане, внесшей разлад. Месяц март шел к концу, но жара не спадала. В воскресенье (по воскресеньям люди рано расходятся по домам) Эдуарде, вернувшись из альмасена, увидел, что Кристиан запрягает быков. Кристиан сказал ему: - Пойди-ка сюда. Надо отвезти несколько шкур для Пардо. Я уже нагрузил. Ехать легче в прохладное время. Торговый склад Пардо, мне кажется, был дальше к Югу. Они ехали по дороге Лас-Тропас, а потом взяли в сторону. К ночи степь все шире распластывалась перед ними. Они ехали мимо болота с осокой. Кристиан бросил тлевшую сигарету и спокойно сказал: - Теперь за работу, брат. Нам потом помогут стервятники. Я сегодня ее убил. Пусть останется здесь со своими вещами. Больше вреда от нее не будет. И они обнялись, чуть не плача. Теперь их связывала еще одна нить: женщина, с болью принесенная в жертву, и необходимость забыть ее. (3 Comments |Comment on this)
Tuesday, August 11th, 2009
1:01 pm	Две ошибки (которые и не ошибки) 1. Гёц. (герой пьесы Ж. П. Сартра "Дьявол и Господь Бог"). Пытался достать Бога через мораль. Не достал. Сделал вывод, что Бога нет. И прав. Бога в морали нет. 2. Докинз. (автор книги "Бог, как иллюзия"). Посмотрел на устройство мира, и сделал вывод, что Бога нет. Тоже прав. В устройстве мира Бога нет. Бог, как шарманщик (вращающий мир через вставленную ручку) -- действительно иллюзия. --------------------------------------------------------------- В чем ошиблись оба: Бог нетварен. И его "есть" иногда то же самое, что "нет". Бог может быть открыт только в откровении. В личных вопросах. (Например о смысле: жизни, или смерти, или еще чего-то (что тоже приводит к вопросам о смысле жизни и смерти)). Может быть, можно даже сказать, что Бог открывается в смысле... (Comment on this)
12:00 pm	На темы Пушкина и Сартра Ветер, ветер, ты могуч, Ты гоняешь стаи туч, Ты волнуешь сине море, Гордо реешь на просторе, Не боишься никого, Кроме Бога одного... Кажется, настоящее христианство возможно только в таком состоянии. В реальности боимся мы, обычно не Бога, а Юпитера с эриниями. Даже если по ошибке считаем Юпитера Богом. След., реальные религиозные вопросы (и ответы) возможны только после отказа бояться Юпитера и Эриний. Тогда остаешься с Богом один на один. Там уж дальше -- либо Его боишься, либо нет.... (3 Comments |Comment on this)
Friday, July 3rd, 2009
6:23 pm	Непонятки.... BORCHIELLINI. Sponge paraphyly and the origin of Metazoa. Не только он, и не только здесь... Много данных. что известковые губки филогенетически ближе к прочим метазоа, чем кремниевые. Самый непосредственный вывод: губки полифилетичны. Но!!! Они же практически одинаковые. В плане губочности. Разве специфическая губочная организация могла два раза независимо возникнуть? Что Это? 1) Все таки могла? 2) Несовершенство методов? 3) Или...? (Вариант "или" страшно и озвучить...) (9 Comments |Comment on this)
Wednesday, July 1st, 2009
1:21 am	В одной дискусии подумалось... То, что гордость может прятаться за ревностью мы все знаем. Но часто забываем, что за якобы смирением может прятаться не что иное, как страх. /А бывает, что и знаем, но считаем страх куда менее опасной страстью, чем гордость. Хотя боязливым обещано такое же (то же самое) озеро огненное, что и гордым (Ап. 21:8)/. Значит, чтобы в чистоте рассмотреть пару добродетелей ревность -- смирение, надо освободиться от ОБОИХ прячущихся за ними страстей: от гордости, и от страха. И тогда уже быть свободным в делании добродетелей. --------------------------------------- Еще думаю, что про страх говорться куда меньше, чем про гордость потому что сейчас многие иерархические и духовнические отношения построены не на христианских смирении и любви, а на банальном страхе (говорю независимо от юрисдикций). Так что страх иногда кажется уже и такой добродетелью. (4 Comments |Comment on this)
Tuesday, June 16th, 2009
3:53 pm	Изучаю историю "...По делу т.н. "Всероссийского контрреволюционного центра" вместе с митрополитом Иосифом проходили митр. Кирилл (Смирнов) и епископ Евгений (Кобранов), так же арестованные 24 июня (1937 Л.А.)Всего же "за участие" в якобы возглавляемой ими "контррев. орг-ции церковников" были схвачены 64 человека. Владыка Иосиф дважды подвергался допросам - 14 и 23 июля. На первом допросе, несмотря на вероятные жесткие пытки (что было обычной практикой в то время), он признался только в том, что "возглавлял нелегальную религиозную организацию", а обвинение в антисоветской деятельности отверг. Протокол же второго допроса, из которого следует, что митрополит будто бы признал вину в контррев. деятельности, резко отличается казенной стилистикой ответов от первого, и несомненно, представляет собой фальсифицированный документ. Вероятно, подложной является и подпись Владыки под ним, так как совершенно непохожа на первоначальную..." М. Шкаровский. Судьбы иосифлянских пастырей. СПб. Сатис Держава. 2006 ----------------------------------------- Это те слова, которые я давно хотел услыщать от авторитетного специалиста. Слава Богу! Значит можно молиться священномученику Иосифу без смущения и сомнения. Один из аргументов в пользу "подлинности" подписи митр. Иосифа под протоколом такой: почему же не подделана подпись митр. Кирилла? ответ может быть следующим: митр. Кирилл, при всем своем авторитете, к 37 г. был все-таки "борцом-одиночкой". А митр. Иосиф был символом и знаменем антисергианского движения. И кто знает, скольких человек пытались искусить и сломать якобы подписанным митр. Иосифом признательным протоколом. (Comment on this)
Thursday, May 14th, 2009
12:43 am	Про М и П По следам дискуссий о поминовении на прискомидии в ИПЦ членов МП подумал: В принципе, МП вообще нельзя считать церковной организацией. так как там нет ни единства веры, ни единства аскетической традиции, ни.... Ничего нет того, что должно скреплять церковные организации. МП существует исключительно на административном единстве, обусловленном взаимодействием с государством. В плане же вероучительном, думаю, МП подобна рыхлой массе "полуариан" времени между 1 и 2 Вс. Соборами. Где были как явные еретики, так и люди вполне православные, но либо боящиеся резких формулировок, либо не желающие быть маргиналами, либо уже воцерковившиеся в такой традиции. Ясно, что православние епископы со всеми ними не общались. Но бывших полуариан принимали в общение часто без всяких чинов и покаяний, просто по исповеданию православной веры. Так же, по-моему, дело обстоит и в МП. Это конгломерат совершенно различно верующих сообществ. Догматические разборки там усиленно блокируются. Как раз для сохранения административного единства. Но, когда/если они там все-таки начнутся, МП развалится неминуемо. И часть полученных осколков (общин и отдельных людей) окажется вполне единой в вере с нами. И сможет быть принята в общение по факту православного исповедания. Этим, кстати, МП на мой взгляд отличается от католичества. Поэтому, думаю, что с МП, как с целым (с официальной иерархией) никакое религиозное общение невозможно. Но, в отношении отдельных людей, возможна различная икономия (не возьмусь предполагать, какая). Так сказать, в преддвериигрядущего единства. -------------- Поэтому, в тех дискуссиях все правы и не правы! (23 Comments |Comment on this)
Thursday, May 7th, 2009
12:15 am	мысли о веселой войне Немного времени назад, один известный жж-автор употребил выражение "веселая война". За что некоторыми был подвергнут всякой укоризне и обвинениям чуть ли не в кощунстве. И вот, статья: http://actualhistory.ru/articles-zastoi-str-militarism Ее идея: воевать, и особенно побеждать можно только в веселой войне. Когда война видится Великим Страданием, она внушает ужас, и (растущий из этого ужаса) пацифизм. Причем героев прошедшей войны вполне можно почитать, но подражать им не хочется совершенно -- слишком страшно. Что и случилось в покойном СССР. Тот образ войны, к которому склонилась официальная пропаганда, настраивал только на безнадежность и поражение. Дух победы жил, однако, в народном фольклоре. И там война была вполне веселой. PS1. Песенка, которую цитирует автор, в нашем варианте звучала так: Может, мы обидели кого-то зря Сбросили пятнадцать мегатонн, Все, что от Аерики останется, Мы погрузим в голубой вагон... PS2. А вообще, пришла мысль: а может быть вообще, эти "правда и ужасы войны", когда их вбрасывают в мирное население -- просто диверсионное оружие. Война, несомненно, тяжела и ужасна. Но то, кто воюет, тяжесть и ужас преодолевает "яростью благородной" и волей к победе. А вот мирный гражданин, обработанный "военной правдой", остается просто раздавленным, и на все согласным -- "лишь бы не было войны". (4 Comments |Comment on this)
Thursday, April 16th, 2009
2:14 am	На тему Пригожина и Пера Бака. (И слегка о конце смертном) (Comment on this)
Thursday, April 2nd, 2009
12:03 pm	снова Борхес.... Хорхе Луис Борхес Мертвый То, что сын пригорода Буэнос-Айреса, бедный драчун, не имеющий иных доблестей, кроме храбрости и самолюбия, приживется на дальних конских пастбищах у границы с Бразилией и сделается предводителем контрабандистов, кажется вещью абсолютно немыслимой. Но тем, кто так думает, я хочу рассказать о судьбе Бенхамина Оталоры, который, наверное, уже предан забвению в квартале Бальванера и который умер неподалеку от Риу-Гранди-ду-Сул от пули, как и следовало ожидать. Мне неизвестны детали его авантюрной истории. Когда я буду лучше осведомлен, моя повесть станет точной и полной. А пока, может быть, пригодится это краткое изложение. Бенхамину Оталоре и 1891-м исполняется девятнадцать лет. Это — парень с узким лбом, с ясными честными глазами и баскским упрямством. Один удачливый поединок заставляет его уверовать в свои силы. Он отнюдь не взволнован кончиной противника и надобностью срочно бежать из отечества. Местный каудильо снабжает его запиской к некоему Асеведо Бандейре, там, в Уругвае. Оталора садится в лодку, гребет сквозь бурю, под раскатами грома. На следующий день он уже бродит по Монтевидео, отгоняя грусть или, может быть, вовсе о ней не ведая. Асеведо Бандейры нигде не видно. К полуночи у винной стойки в одной из лавок на Пасо дель Молино перед ним разгорается ссора погонщиков. Блещет нож. Оталора не знает, кто прав и кто виноват, но его опьяняет запах опасности, как других опьяняют карты и музыка. Он бросается в драку и парирует ловкий удар пеона, предназначенный человеку в пончо и в темной шляпе, который оказывается Асеведо Бандейрой. (Оталора, узнав об этом, рвет письмо в клочья, ибо предпочитает быть обязанным только самому себе.) Асеведо Бандейра силен и крепок, но оставляет обманчивое впечатление сутулого: в его всегда настороженном лине видятся негр, еврей и индеец, в повадках — обезьяна и тигр. Шрам через щеку и лоб — еще один яркий штрих его внешности, впрочем, как и черная щетка усов. Ссора — под воздействием или по вине спиртного — прекращается так же внезапно, как начинается. Оталора пьет вместе с погонщиками, затем с ними идет на гулянье, затем — в дом в Старом городе, уже на восходе солнца. В заднем патио на голой земле люди устраиваются на ночлег, положив седла под голову. Невольно Оталора сравнивает эту ночь с предыдущей: теперь он среди приятелей, теперь под ногами твердая почва. Его, правда, чуть тревожат угрызения совести: нет у него тоски по Буэнос-Айресу. Он проспал бы до самой заутрени, но его будит тот же сельчанин, который, выпив лишнего, напал на Бандейру. (Оталора вспоминает, что позже этот пеон вместе со всеми пил и гулял ночь напролет, а Бандейра дал ему место рядом с собой и угощал до потерн сознания.) Человек говорит, что патрон его хочет видеть. В своеобразном кабинете — с выходом прямо в подъезд (Оталора никогда не видел подъезд с боковыми дверями) — его ждет Асеведо Бандейра вместе с розовокожей и рыжеволосой надменной женщиной. Бандейра хвалит его, протягивает ему рюмку каньи и опять повторяет, что он — храбрый парень, и предлагает идти на Север вместе со всеми перегонять табуны. Оталора соглашается. Утром он уже в пути, направляясь в Такуарембо. И начинается для Оталоры совсем новая жизнь, жизнь с зорями во всю ширь степи и с тяжкими днями, пахнущими конским потом. Такая жизнь ему незнакома и порою жестока, но она у него в крови, ибо так же, как другие народы почитают и чувствуют море, так и мы (в том числе человек, приводящий это сравнение) сердцем влечемся к бескрайней равнине, гулко звенящей под копытами лошади. Оталора вырос в квартале возчиков и свежевателей; потому и года не проходит, как он становится гаучо. Обучается крепко сидеть в седле, загонять дикие табуны, свежевать туки,. бросать лассо, обрывающее бег, и болеадоры. сваливающие с ног; обучается не поддаваться сну и холоду, ветру и солнцу, тать скот с криком и посвистом. Только однажды в пору своего ученичества видит он Асеведо Бандейру, но всегда ощущает его присутствие, потому что быть «человеком Бандейры» — значит быть тем. кого чтят и боятся, и потому что, кто бы ни превзошел даже самого себя, гаучо утверждает: а у Бандейры получается лучше. Говорят, Бандейра родился на том берегу Куарейма, в Риу-Гранди-ду-Сул. Это, казалось бы унизительное — в глазах гаучо, — обстоятельство тем не менее его возвышает, одарив тайнами дикой сельвы. устрашающих топей, путаных и почти бесконечных тропок. Со временем Оталора видит, что занятия Бандейры многообразны, а основное из них — контрабанда. Быть погонщиком — значит оставаться прислужником. И Оталора решает сделаться контрабандистом. Двум из его товарищей предстояло однажды ночью пересечь границу и вернуться с партией каньи. Оталора одного из них вызывает на ссору, ранит и отправляется вместо него. Движет им честолюбие, смешанное с неосознанным чувством преданности. Пусть до хозяина дойдет наконец (думает он), что я стою побольше его уругвайцев, всех, вместе взятых. Проходит еще один год, прежде чем Оталора снова оказывается в Монтевидео. Они едут берегом, дальше — по городу (который кажется Оталоре колоссальным) и добираются до жилища хозяина. Люди складывают седла и сбрую в заднем патио. Дни идут, но Оталора не видит Бандейру. Поговаривают втихомолку, что ему нездоровится. Негр то и дело бегает вверх, в его спальню, с мате и чайником. Как-то вечером эти хлопоты препоручают Оталоре. Он чувствует себя чуть униженным, но доволен. В спальне не убрано и сумеречно. Есть там балкон, выходящий на запад; есть длинный стол с живописною грудой хлыстов, кнутовищ, поясов, всяких ножей и ружей; есть там и тусклое старое зеркало. Бандейра лежит на спине, спит и стонет. Луч заходящего солнца мягко очерчивает его лицо. Светлое широкое ложе делает его меньше, темнее. Оталора замечает белые волосы, слабость, усталость, борозды прожитых лет. Его возмущает, что ими командует этот старик. Он думает, что можно одним ударом разделаться с ним. Тут видит в зеркале — кто-то входит. Это женщина с рыжими косами. Она полуодета и боса и смотрит на него холодно, с любопытством. Бандейра приподнимается. Пока он спрашивает о сельской жизни и опустошает мате — один за другим, его пальцы гладят волосы женщины. Наконец Оталоре позволено выйти. Через несколько дней хозяин велит им ехать на Север. Они добираются до одинокой усадьбы, какие часто встречаются на бескрайней равнине. Ни деревья, ни речка ее не живят, а солнце нещадно калит и утром, и вечером. Рядом — каменные коррали для лошадей, отощавших и неухоженных. «Вздохи» — так прозывается эта усадебка. Оталора слышит в кругу погонщиков, что Бандейра скоро прибудет из Монтевидео. Спрашивает зачем. Объясняют: есть, мол, тут один чужеземец, заделавшийся гаучо да желающий выйти в большие начальники. Оталора видит, что это шутка, но ему нравится, что подобная шутка уже возможна. Позже он слышит, что Бандейра поссорился с представителем власти и тот отказался от его услуг. Это нравится Оталоре. Прибывают ящики с огнестрельным оружием, прибывают серебряный таз с кувшином для туалета женщины, прибывают занавеси из вышитой камчи; прибыл однажды утром из-за дальних холмов мрачный всадник с густой бородой и в пончо. Зовут его Ульпиано Суарес, он — капанга, то есть телохранитель Асеведо Бандейры. говорит неохотно, с бразильским акцентом. Оталора не знает, к чему отнести его замкнутость — к неприязни, презрению или просто невежеству. Но зато он знает — чтобы осуществить замысел, надо заручиться дружбой Суареса. А потом в жизнь Бенхамина Оталоры входит гнедая лошадь с черным хвостом и черной гривой, приведенная с юга Асеведо Бандейрой. Сбруя украшена серебряными бляшками, а подседельник оторочен тигровым мехом. Эта лихая лошадь — символ могущества хозяина, и потому она стала предметом зависти парня, который возжелал еще — зло, неотступно — женщину с розовой кожей. Женщина, сбруя и лошадь — таковы принадлежности и дополнения человека, с которым он хочет покончить. Здесь история усложняется и усугубляется. Бандейра обладает дьявольским умением подавлять и сбивать человека с толку, ведя разговор то всерьез, то о шутку. Оталора намерен использовать этот его метод общения с людьми при решении своей трудной задачи. Он намерен мало-помалу вытеснить Асеведо Бандейру. Участвуя в общих опасных делах, он добивается дружбы Суареса. И поверяет ему свой план. Суарес обещает помочь. Многое потом происходи, я знаю лишь кое-какие факты. Оталора не повинуется Бандейре, обходит, извращает и забывает его приказы. Кажется, вся вселенная принимает участие в заговоре и ускоряет развязку. Однажды пополудни в степи близ Такуарембо завязывается перестрелка с людьми из Риу-Гранди. Оталора занимает место Бандейры и ведет уругвайцев вместо хозяина. Пуля ему пробивает плечо, но тем вечером Оталора возвращается во «Вздохи» на гнедой лошади хозяина, тем вечером его кровь пачкает тигровый мех и той ночью он спит с розовокожей женщиной. В других рассказах не совпадает порядок всех этих событий и не указывается, что они случились все в один день. Бандейра номинально считается предводителем. Он отдает приказы, которые не выполняются. Бенхамин Оталора его не трогает, испытывая к нему одновременно и презрение, и жалость. Последняя сиена действия происходит во время пирушки в ночь на 1894-й. Этой ночью люди из «Вздохов» пьют будоражащие напитки и едят жареного барана. Кто-то старательно и нескончаемо бренчит на гитаре милонгу. Во главе стола пьяный Оталора, ликуя и радуясь, чувствует себя на седьмом небе; эта головокружительная высь — символ его неодолимого рока. Бандейра угрюмо сидит среди криков, дозволяя литься ночному веселью. Когда колокол пробил двенадцать, он поднимается, словно о чем-то вспомнил. Встает и тихо стучится в дверь к женщине. Она сразу же открывает, словно ждала сигнала. Выходит, полуодета и боса. Проникновенным, елейным голосом патрон ей приказывает: — Коли вы с портеньо друг друга так любите, награди его поцелуем сейчас же, у всех на виду. Иначе грозит учинить расправу. Женщина медлит, но два человека подхватывают ее под руки и швыряют к Оталоре. Обливаясь слезами, она целует ему грудь и лицо. Ульпиано Суарес вытаскивает револьвер. Оталора успевает понять перед смертью, что его с самого начала предали, что он был заранее приговорен, что ему разрешили любовь, власть и триумф потому, что уже считали мертвым, потому, что для Бандейры он был уже мертв. Суарес стреляет почти с презрением. (Comment on this)
Saturday, March 28th, 2009
11:36 am	Почему не согласен с автором ветки: http://olegvm.livejournal.com/99054.html?thread=792558#t792558 Потому что собственно "конституция" в силу сексуального желания вносит вклад меньший, по сравнению с тем, что вносит деятельность мозга. А именно: впечатления, воспоминания, ассоциации и фантазии. Поэтому, возможность и посильность воздержания это -- в первую очередь способность работать со своим умом: перекрывать каналы для впечатлений, отбрасывать ненужные мысли, и целенаправленно заменять их нужными. Т. е. та технология, которая в православной аскетике называется умным деланием. Но, это умное делание часто считается либо чересчур суровым, либо чересчур монашеским, либо просто не нужным в обыденной христианской жизни. В итоге -- состояние "мои мысли -- мои скакуны". Из-за чего человек целиком живет, как породистый скакун. И уверен, что иначе невозможно. В то же время обучение основным навыкам умного делания, которые тоже требуют труда, но вполне посильного, может значительно изменить представление человека о том, что для него возможно, а что -- нет. И раскрыть дверь для нормальной церковной жизни, которая представляется наглухо запертой. (5 Comments |Comment on this)
Tuesday, March 17th, 2009
12:37 am	Решил сам... Поразбираться в теме имяславия. Первый вопрос к тем, кто уже разобрался: Воплощение -- энергия Божия? Или нет? (47 Comments |Comment on this)